Истории про Сашу. Автор Историй Ада Самарка. Автор фотографий Саша Кривицкий.

 

Истории про Сашу. Автор Историй Ада Самарка. Автор фотографий Саша Кривицкий.

Истории про Сашу. Автор Историй Ада Самарка. Автор фотографий Саша Кривицкий.



Іскрівлєніє
поэма

1.
Однажды, в обувном магазине Саша увидел блондинку в белых обтягивающих джинсах. Когда она наклонилась чтобы завязать шнурок, то поймала в зеркале отражение Сашиных глаз. Из-за того, что она наклонилась, курточка и свитер приподнялись, позволяя любоваться ее тонкой талией и изящной попкой. Когда она захотела разогнуться, то Сашины глаза куда-то пропали, и блондинка опять нагнулась, а Саша продолжил любоваться.

Все дело в том, что они до сих пор там так и стоят.

2.
Дело в том, что Саша немножко святой, но не все об этом знают. И вот однажды к Саше в гости пришла блондинка в белых обтягивающих джинсах и они сидели на кухне, курили и пили какую-то могучую алкогольную жидкость. Блондинка в белых обтягивающих джинсах увидела Сашу в этот день впервые, и согласившись прийти к нему в гости теперь думала о том, что вот возьмёт, посидит там немножко и уйдет домой, даже не поцеловав Сашу.
И вот они сидели, ели колбаску и еще какую-то не отвлекающую от беседы пищу, пили могучую алкогольную жидкость, и когда Саша приглушил освещение, то блондинка увидела как вокруг Сашиной головы появилось слабое свечение. Она была настолько потрясена, что тут же встала, разделась и легла на кровать.

А Саша даже не раздевался.

3.
Дело в том, что Саша очень не любит когда без толку копают. Шел он как-то по улице – а там копают, и бестолково так, аж зло берет. Саша плюнул там под забор куда-то и через 10 минут послышался страшный грохот и в небо взметнулся столб пыли.

В другой раз Саша пересекал площадь, которую тоже копали, причем так, что люди, строительная техника, цемент с песком – слились в одну суетящуюся и матерящуюся массу, и попав в этот ад, Саша не мог сдержаться и харкнул куда-то в яму. И на следующий день средства массовой информации сообщили о том, что там все провалилось под землю, осталась одна дымящаяся воронка.

И вот однажды шел Саша по тихому тенистому переулочку, где росли могучие деревья и сырел камень старинных темных домов. Промолчим, куда и зачем он шел, но тут у него поперек пути появилась свежевырытая, просто отвратительная яма. Саша только цыкнул зубом и тут же откуда-то сверху посыпалась штукатурка и отвалился трухлявый балкон. А на балконе том была очень красивая голая женщина. Она оказалась, слава Богу целой и невредимой, но Саша на всякий случай взял ее на руки и понес куда-то по своим делам.


4.
Это было давным-давно, когда Саша был еще очень молод, и полон того задорного румянца и пылкости, и наивности, какие возможны только тогда, когда на юношеских щеках появляется первый пушёк, а в сердце – первые томления.

Саша ехал на велосипеде в библиотеку. Вокруг был зеленый луг и пронзительная лазурь майского неба, упоительная тишина и шелест сочной зелени и эти пьянящие ароматы – все сливалось в восхитительную мелодию счастья, молодости и беззаботности.

Саше хотелось громко петь, кататься по этому сочному солнечному лугу и упиваться чувством фантастического жизненного счастья, наполнившим до отказа его юное гибкое тело.

И тут он увидел Её. У подножия холма, по которому он спускался, возле сонного озера, окруженного плакучими ивами, как в полусне, сидела девушка в белом платье и в соломенной шляпке. Её лицо было полно того немыслимого трогательного очарования, какое возможно только у самых молодых и самых невинных девушек. Её щеки походили на два румяных персика, а голубые глаза смотрели с добротой и смущением. У Саши перехватило дыхание, закружилась голова, и он в исступлении крутил педали, опьяненный этим дивным видением, этой сладостной сказкой, этой ожившей мечтой.

И тут солнечную тенистую тишь пронзил металлический грохот и плеск воды. И Сашин велосипед запутался в камыше, а сам он захотел умереть тут же на месте, не в силах вынести такого позора.
Прекрасная девушка стояла около самого края воды, поднеся к лицу свои белоснежные руки, и в глазах ее читалась бесконечная тревога.

Саша решил притвориться мертвым, лежа среди лотосов и водяных лилий и камыша, и капельки влаги словно диаманты, переливаясь на солнце сверкали на его прекрасном и юном лице.

Девушка, приподняв свое платье, зашла в воду, нагнулась к Саше и тут с ней случилось что-то, чего раньше не случалось никогда – будто горячая волна, ее захлестнуло совершенно новое чувство, и она, словно заколдованная, нагнулась к Саше, взяла его за голову и потянулась губами к его румяному лицу. И потом ее пальцы как-то сами по себе стали расстегивать пуговицы его клетчатой рубашечки, оттянули резинку спортивных брючек, проскользнули вместе с лучами солнца под водой по его гладкому безволосому животу, нырнули в темный жаркий грот его узких юношеских трусов. А Саша совершенно парализованный происходящим лишь слегка изогнулся, лежа на мягком илистом дне озера, поддаваясь навстречу ее горячим пухлым губам. И потом он открыл глаза и видел лишь ее густые каштановые волосы, рассыпавшиеся по водной глади, и соломенную шляпку что плавала рядом, как сказочный кораблик, среди этой полуденной тишины, майского зноя… зачарованной листвы… золотистых солнечных бликов…


5.
Дело в том, что Саша очень честный и порядочный. Он шел как-то по улице, а на встречу ему – проститутка. Она была очень красивая и очень несчастная. Какая-то замерзшая, промокшая под холодным ноябрьским дождем, в какой-то микроскопической кофточке, тонюсеньких колготочках и в босоножках на огромных каблуках. А уж про юбчонку ее - так лучше вообще промолчать! И вот она посмотрела на Сашу, а Саша посмотрел на нее (он всегда смотрит на красивых женщин). Ну и как-то так получилось, что дальше они пошли уже вместе.

Дома у Саши проститутка согрелась в горячей ванне, ей туда Саша даже принес чайку с могучей алкогольной жидкостью. А потом они сидели на кухне и разговаривали. Но проститутке было скучно разговаривать и она сама попросила, чтобы Саша показал, где у него тут спальня.

А на следующее утро, когда они успели посмотреть и гостиную, и кухню, и ванную со стиральной машинкой и даже балкон, проститутка говорит Саше : «Знаешь, мне кажется, что я влюбилась. А я не могу брать деньги с того, в кого влюбилась.» А Саша ей отвечает: «Зато я в тебя не влюбился, поэтому – на». И дал денег.

Такая вот грустная история.


6.

Шел как-то Саша ночью по улице и был он в состоянии некоторого душевного и физического просветления, возможно которое только после обильных возлияний с Яном Петровичем. Собственно, от него Саша и шел.

И вот, когда идти надоело, Саша сел на лавочку и стал ждать. То ли машины, то ли мысли какой умной. И подошел к Саше бомж, и сел он на лавочку рядом с Сашей, и начал он что-то тихо бубнить и канючить рубля на пропитание. Саша сперва молчал, а потом как заговорит, да так, что когда подъехало такси, бедный бомж со слезами на глазах совал в его руки все свои скудные деньжата, непочатую бутылку водки и даже полколечка вполне сносной копченой колбасы.

7.
Однажды у Саши в гостях была женщина. Они сидели на кухне, курили, ели прямо с дощечки колбаску и всякую не отвлекающую от беседы пищу, пили могучую алкогольную жидкость. Потом Саша приглушил освещение и проходя мимо женщины взял, да и поцеловал ее прямо в губы. Потом они пошли на кровать, где каждый быстренько разделся и потом они занялись известно чем.
Ничего особенного в этой истории нет, как не было и в женщине, побывавшей тогда в гостях у Саши.

8

Однажды Саша шел по улице, и увидел очень красивую девушку в белом свитере. Их взгляды встретились, и они пошли дальше, не переставая смотреть друг на друга. Когда улица кончилась, девушка взяла Сашу за руку и завела за пустую будочку, где раньше торговали квасом. Они стали так, чтобы их никто не видел, и девушка отдалась Саше. И сказала она единственную фразу: «Завтра, в это же время — здесь».
И на следующий день Саша пришел к будочке, и там ждала его девушка в белом свитере. Она молча взяла его за руку и отдалась как в прошлый раз.
Еще через день Саша вновь пришел к будочке, и там была девушка в белом свитере, и Саша прислонил ее к стене дома, возле которого стояла будочка. А девушка обвила ногами его талию и лишь сладкий стон сорвался с ее губ.
И на следующий день Саша стоял у будочки, и пришла девушка в белом свитере и тут же повернулась к нему спиной, слегка прогнулась. А Саша немного согнул колени и закрыл глаза.
И на следующий день Саша вновь пришел к будочке, и там ждала его девушка в белом свитере. Она лишь посмотрела ему в глаза, и улыбаясь стала постепенно сползать на землю, обхватив руками Сашины штаны. И потом Саша стал сползать на землю вместе с ней. А штаны остались лежать рядом.
И наследующий день Саша пришел к будочке, а девушка уже стояла совсем обнаженная, держа в руках свой белый свитер.
И вот однажды Саша пришел, как обычно, к будочке. А там никого не было. Он ждал очень долго, пока не стемнело, но девушка в белом свитере так и не пришла.
На следующий день Саша снова пришел к будочке, и снова ждал, но девушка пропала так же внезапно, как и появилась.
И Слава Богу! Потому что Сашу эта будочка уже достала!

9

Однажды, Саша поехал отдыхать в санаторий. Саша одинаково сильно не любит ни санатории, ни отдых, поэтому в свою первую курортную ночь он сидел в своем номере, ссутулившись и безжизненно сложив руки на коленях. И лицо его в этих приморских сумерках было полно трагизма и отчаяния, потому что Саша трезво смотрел на вещи, и осознавал, что подобное существование обрекает его на неминуемую мучительную смерть от безделия.
Неожиданно, кто-то вкрадчиво постучал наманикюренными ногтиками в его балконную дверь. Саша молча открыл. А там стояла очень стройная, с большой грудью и желтыми кудрявыми волосами женщина 38 лет. Она просто поднесла к губам свой холеный указательный палец и потянулась к выключателю.
На следующее утро Саша проснулся с приятной тяжестью во всем теле и решил пойти на завтрак.
Еду в столовой разносила симпатичная черноволосая девушка с похожей на 2 дыньки попкой. И когда она пролила на Сашу манную кашу и потом, странно улыбаясь, попросила пройти с ней на кухню, где она все смоет и постирает. Саша все понял правильно, и к обеду сам поставил ей подножку. Правда борщ был горячим.
А за столом у Саши сидели две сестры близняшки и Саше было очень неловко от того, что он их все время путал и не знал чья именно ножка шерудит там у него под столом. К тому же одна сестра любила только сверху, а другая — только снизу, и это тоже вводило Сашу в некоторую неловкость, поэтому он старался быть только сзади.
После обеда Саша шел по аллейке — осматривал окрестности, и из-за кустов неожиданно выскочила женщина в панамке, и схватив его за руку, затащила куда-то под елку.
Только Саша закончил и пошел дальше, так из-за других кустов выскочила другая женщина и история повторилась.
Тут уже пришло время ужинать и Саша стоически принял на свое лоно свежую свиную котлету с макаронами и чуть позже — белое стройное тело чернявой официантки.
Когда он шел по аллейке к себе в корпус, то из кустов на него выпрыгнула какая-то рыжая женщина в красных шортах; и потом Сашина спина была вся в кедровых иголках, а волосы пахли хвоей.
Оказавшись, наконец, в тиши и безопасности своего номера, Саша без сил рухнул на кровать и забылся глубоким, но коротким сном, потому что с наступлением темноты в балконную дверь стала скрестись блондинка с глазами тигрицы. Она так извивалась в порочном полумраке санаторного номера, что Саша не выдержал и не проспал до утра.
А утром дверь в его номер перепутала очень юная блондинка, завернутая в пушистое белое полотенце.
Ну вот, и когда Саша, наконец, приехал домой (едва вырвавшись из сочных объятий проводницы), то тут же женился. И в санатории больше не ездил.

10.

Это было давным-давно, когда Саша был еще очень молод и полон того персикового очарования, какое возможно только у пылкого и смущенного юноши, пережившего свою первую поллюцию.
В тот прекрасный майский день Саша ехал на велосипеде по извилистой песчаной дорожке вдоль тихо дремлющей в камышах речушки, мимо цветущих и благоухающих лугов, где с растения на растение перелетали вальяжные шмели, порхали бабочки и тихо жужжали радующиеся жизни букашки. Солнце припекало уже по-летнему; воздух был удивительно прозрачен и слышен был каждый шорох, тихий шепот листвы, слышно было как кто-то клякнул ведром у колодца. И оклик молодой доярки откуда-то из дубровы.
Саша радостно крутил педали и улыбался, жмурясь от солнца. И тут он увидел ее. У самого берега речки, на маленьком деревянном мосточке сидела девушка в розовом сарафане. Это было удивительное создание — полное какого-то трепетного робкого очарования, будто стесняясь, она смущенно несла бремя собственной красоты. Она сидела на корточках и задумчиво водила веточкой по неподвижной воде. Причудливо играли солнечные лучи сквозь слабо колышащуюся листву тяжелых ясеней у берега.
Саша остановился, и прислонив велосипед к дереву, робко подошел к девушке. На его щеках пылал алый румянец и в груди бешено колотилось пламенное юношеское сердце. Девушка обернулась, ахнула и замерла, смущенно глядя на Сашу. И в этот момент им овладело фантастическое чувство некой неподвластной контролю упоительной радости бытия; ему хотелось сделать что-то, показать что-то этой девушке, обрадовать и одновременно ввести в состояние того же безудержного восторга, в каком пребывал он сам.
Девушка очень робко улыбнулась ему и наклонила свою очаровательную головку на бок. И тогда Саша, испытывая необъяснимый триумф, приспустил свои спортивные штанишки и узкие юношеские трусы, и улыбаясь во все лицо, ликуя показывал девушке символ их юности, силы, здоровья и жизнерадостности.

11.

Однажды Саша умудрился снять где-то гимнастку. Она была маленькой, вертлявой и игривой, как мартышка. У гимнастки этой оказался на редкость бойкий характер, и вообще в тот день она находилась в очень жизнерадостном настроении.
Ох и намучился Саша с этой гимнасткой! Едва они переступили порог квартиры, где жил тогда Саша — так гимнастка эта в три приема его раздела, уложила, а сама уже на столе мостик делает. Саша к столу — пристроиться уже как-то хочет, так она — хоп! — и на люстре болтается и язык показывает. Саша растерялся, а гимнастка уже у него на плечах сидит, ногами зацепилась — и болтается так вниз головой. Тут уж Саша думал, что поймал ее, так нет — вырвалась она, и каким-то тройным сальто на шкаф запрыгнула, и сидит там, ногами болтает, смотрит своей мордашкой смазливой и дыхание нормализует. Саше уже порядком надоело все это представление, и лег он обратно на кровать, положил руки за голову и притворился, что спит.
А гимнастка проскакала всю ночь напролет. Только не там, где нужно было. Поэтому Саша спортсменок не любит.

12.

Как-то раз Саша привел к себе домой женщину с грустными глазами. Она была как раз очень симпатичная, со стройной подтянутой ногой, но ее неумного лица, казалось, ни разу в жизни не касалась улыбка.
Сидели они, пили могучую алкогольную жидкость, закусывали колбаской и еще, какой-то необременительной пищей. И женщина все время молчала и смотрела на Сашу своими грустными глазами. Потом они лежали на низкой и мягкой Сашиной кровати, повидавшей столько порока и разнообразия, что вы себе даже вообразить не можете; ну а женщина задумчиво смотрела в потолок своими грустными глазами.
На следующее утро Саша хотел отвезти ее восвояси, но женщина сидела на кухне под умывальником и молча смотрела на Сашу своими грустными глазами. Что они никуда сейчас не поедут.
И она вообще никогда никуда больше не поехала, а тихо и незаметно, как приведение, жила в Сашиной квартире. Разговаривать им было не о чем, и постепенно Саша вернулся к своей прежней жизни. И лишь иногда, когда он открывал шкаф, кладовку или буфет — на него тупо смотрела женщина с грустными глазами.
Так они и жили, пока Саша не сменил квартиру, не взяв со старой вообще ничего. Теперь вот вы знаете, почему.

13.

В юности Саша очень любил продавщиц. Как-то раз, в овощном магазине он познакомился с симпатичной и бойкой продавщицей. Это были замечательные дни — у Саши всегда в изобилии водились картошка, лук, свекла и замечательнейшие соленые огурчики. А бойкая продавщица с чувством тискала его в своих природой пахнущих объятиях.
Прошли годы и все осталось как прежде — и овощи в клетках и в Сашином холодильнике, и огурчики были по-прежнему замечательны, и магазин с кафельными стенами, и запах природы, и даже сам Саша ни капли не изменился, ну, может похорошел чуть-чуть. Только одна продавщица стала хриплой, толстой и заругалась матом.

14.

Шли как-то раз Саша и Ян Петрович по улице. Был чудный зимний вечер, в волшебной синеве таинственно мерцал свежий пушистый снег и стояла та особенная предпраздничная тишина, придающая мыслям некоторую мечтательность. И вот они увидели перед собой варежку, скорее всего оброненную кем-то, слегка припорошенную снегом — такую обыкновенную шерстяную варежку красного цвета, с незатейливым узором.
Известно, что Ян Петрович не в состоянии с равнодушием пройти мимо какой-нибудь беспризорной вещи, чей практический смысл возможен лишь отчасти, и которая, скорее всего, никогда не пригодится ни ему, ни кому-либо из его близких.
И вот они остановились и Ян Петрович, слегка прикрякнув (демонстрируя этим звуком свою крайнюю заинтересованность), поднял варежку, бережно оттряхнул ее от снега, осмотрел со всех сторон и сказал Саше с подозрительной деловитостью: «Ну вот, хорошая вещь — на!»
Саша стал с присущей ему экспрессией размахивать руками, плеваться и кричать, что сейчас же выбросит эту варежку.
Тут Ян Петрович посмотрел на него как-то по-особенному и Саша осознал, что отказавшись от этого подарка он существенно ущемит достоинство своего лучшего друга, и молча сунул варежку себе в карман.
Когда Саша пришел домой, из варежки, которую он уже занес над мусорным ведром, вылезла удивительной красоты девушка — стройная, с длинными золотистыми волосами, и совершенно голая. Она так жалобно посмотрела на Сашу, что он почти смутился и отнес девушку вместе с варежкой в комнату, посадил ее на стол и предложил выпить.
Девушка оказалась просто восхитительной — веселая, компанейская, полная непристойной сочной привлекательности, но очень, невероятно, маленькая.
Когда наступило время отхода ко сну, Саша очень опечалился, потому что девушка была, повторяю, просто крошечная.
- Ложись, ты только ложись! — попросила девушка своим мелодичным тихим голосом. Саша покорно лег, а девушка кое как перебравшись к нему на кровать, стала танцевать, прямо на нем, и это, поверьте, был самый прекрасный танец, который Саша когда-либо видел.
Под утро он вытер ее как следует, посадил обратно в варежку и отнес куда она просила.
А белый снег все сыпал и сыпал, и словно заколдованные стояли пушистые белые кусты, весело щебетали красногрудые снегири и мороз разрисовал окна дивными рисунками.

15.

В нем есть что-то зефирное. Такие чувства рафинированного восторга обычно вызывает пища. Что-то простое и самое основное, в человеческой жизни. Чем больше целуешь его тем сильнее хочется целовать еще.
У него очень нежная кожа, не противно нежная, какую можно себе представить у женственных мужчин, а как все юное и новое — вызывает восхищение и желание потрогать, погладить, даже ущипнуть. Он невозможен в своей правоте. Его пытаешься ненавидеть за эту его правду. И повержено стоя на коленях, неожиданно для себя, начинаешь бить поклоны. То, что все остальные делают неверно, он делает правильно. К нему неприменимы чувства агрессии или обиды. Никогда. Возможно, разгадка кроется в его запахе, а возможно — он просто не от мира сего…

16.

Однажды Саша пошел в гости к одной своей подруге. Собрался, настроился, как следует, кулек до ручек едой забитый вот купил. А едва подруга открыла дверь — так на Сашу с лязгом упала гладильная доска и порядком испортила настроение.
Поэтому Саша пошел к другой подруге. В гостиной у нее было большое кожаное кресло, куда сел Саша, а на Сашу села подруга. И едва Саша от большой приятности вытянул ноги — так тут же попал в гладильную доску, которая с грохотом сложилась и захлопнулась как капкан. Саша очень огорчился и уехал к еще одной подруге.
С опаской озираясь по сторонам, он вошел к ней в квартиру и был весь вечер несколько напряжен. Когда вечер был в разгаре и близилась естественная при подобных визитах кульминация, Саша догнал подругу по дороге на кухню. Ее он вжал в дверь кладовки, дверь естественно, открылась и как страшный корявый зверь на Сашу мрачной непоколебимостью рока упала гладильная доска.
Поэтому когда Саша при виде гладильных досок начинает себя вести не совсем адекватно — вы не волнуйтесь, потому что у него для подобного поведения есть все основания.

17.

В поликлинике Саша познакомился с очень симпатичной докторшей — миниатюрной блондинкой в очках «капельках», с изумительно красивым лицом. Саша был тогда еще не достаточно искушен, чтобы с порога ей так прямо все и сказать, поэтому он выдумал себе всякие хвори, да именно в местах, уж очень тесно соседствующих с так сказать первопричиной всего вышеизложенного.
Докторша с привычным врачебным снисхождением внимала Сашины жалобы, пока однажды, не сняв очки она не посмотрела на Сашу с какой-то почти горечью, и не сказала своим строгим хриповатым голосом: «А у меня знаете, где болит?» — и прежде, чем Саша успел ответить — взяла его руку, и положила себе на грудь.
Это был очень красивый роман. Но все прекрасное, к сожалению, невелико и скоротечно, потому что по прошествии времени выяснилось, что у докторши дома живут четыре кошки и сенбернар, к тому же она большой любитель уринотерапии…

18.

У Саши была одна близкая знакомая — особа до того развратная, что даже самые что ни есть сумрачно-маслянистые проявления блуда в ее исполнении приобретали оттенок почти что будничный; по крайней мере естественный бесспорно. Из-за своей природной стеснительности автор может лишь отдаленно намекнуть на процедуры с различными пищевыми продуктами; на украденную у какого-то художника гипсовую руку с драматически расставленными пальцами; на национальные чувашские костюмы — мужской и женский и прочий богатый реквизит расселенной коммунальной квартиры, счастливой хозяйкой которой являлась Сашина близкая знакомая.
Свои сатурналии они не церемонясь начинали прямо на лестнице, медленно съезжая по перилам к осуждающему глазу среднестатистического гражданина.
Она могла взять из пачки сигарету и прикурить… нет, вот в том-то все и дело, что не ртом…
А Саша возьми и увлекись виолончелисткой в белых хлопчатобумажных трусишках, которая при их удалении отчаянно жмурилась, и открывала глаза, лишь когда предмет возвращался на исходную позицию. А про девицу из строительной бригады — в рыжем жилете и с ломом в руках — автор расскажет в какой-нибудь другой истории.

19.

Дело в том, что Саша очень много думает. Вот шел он как-то по улице, а там стоит блондинка в обтягивающих белых джинсах. Саша задумался как бы с ней познакомиться и тут блондинка провалилась куда-то в канализационный люк. Слава Богу, там было не глубоко и сухо. Но они обое были настолько потрясены происшедшим, что по дороге к Саше домой не проронили ни слова. А утром, когда блондинка в белых обтягивающих джинсах ушла, Саша в растерянности понял, что они так и не познакомились.

20.

История эта однозначно банальна и уж точно ничем не примечательна, но просто, ей-богу смешно было, когда после традиционной снегурочки в пять утра ошибшейся квартирой, Саша потом три дня у себя на теле находил блестки и в таких местах, что вы бы даже не подумали!

21.

Никто не знает где находится остров Кривляндия. Известно только, что вокруг — вода: бесконечная, холодная и буйная. И уныло бродит там одинокий северный ветер, задевая пенистые гребни тяжелых окиянских волн. Там нет ни рыбы, ни птицы — одно ужасающее безмолвие, а ночью — звезды, отчужденно блестящие среди бездонной, бесконечной темноты.
И есть там одна—единственная скала, которая безжизненным колосом возвышается среди сизой пучины и неба. Изъеденная временем и морем, при дуновении ветра, скала издает протяжный вой уныния.
А на вершине той скалы, теряясь в облаках, стоит кувшин. Это самый большой кувшин в мире — облепленный доисторическими ракушками, с зияющими дырами, сквозь которые видна страшная темнота и кости неведомых зверей.
Наверху кувшина находится дивный луг, где растут восхитительные цветы, которые никогда не вянут. А посередине луга, окруженный благоухающим вьюнком и колокольчиками растет самый большой и самый прекрасный цветок с белыми лепестками, нежность которых даже не с чем сравнить, потому что самый дорогой шелк по сравнению с ними кажется грубой мешковиной.
В отличие от остальных цветов, этот цветок распускается очень редко — лишь тогда, когда 246 тысяч небесных светил выстраиваются над ним в одну ровную линию, затмевая друг друга; и когда 16 тысяч небесных светил образуют буквы «С» и «А», а 30 тысяч небесных светил образуют буквы «Ш» и «А». И лишь тогда распускается этот особенный цветок.
А в том цветке, свернувшись калачиком и сладко улыбаясь, спит Саша Кривицкий. И когда-нибудь он пукнет, и произойдет небесный хаос, и появится на небе новая желтая планета и имя ей будет — Луна.

22.

Саша сам просил про это написать. Происходящее видится мне сквозь призму воспаленного супружеского воображения несколько расплывшимся в зное алкогольных испарений, растопленное жаром тел, раскалившееся от зуда здоровой человеческой похоти, в момент потухания охмеленного рассудка, довлеющей над всеми остальными чувствами.
Поздняя ночь. Легкий звон в ушах и слишком яркий электрический свет. Острая прохлада кафельного пола в ванной комнате; гостеприимная округлость унитазной чаши; женское тело, клонящееся над этой чашей. Саша чувствует влажный тягучий жар и нежность и странную похожесть этих двух равно неуправляемых биологических процессов — конвульсивно, неудержимо, теряя рассудок он разрывается в женском теле, впрыскивается в нее, а она в это же время, тоже разрывается, истекает с той судорожной страстью над унитазной чашей.

23.

Шел как-то Саша по улице, ну и плюнул. И тут на месте плевка выросло сказочное растение, а на нем — цветок. Из цветка вывалилась вполне сносного вида девица, причем голая, и исподлобья посмотрела на Сашу.
Саша растерялся, даже занервничал немного. «Ты, — говорит, — ведь из частицы меня получилась. Стало быть, ты мой ребенок?»
«Да какой нахрен ребенок?!» — удивилась девица и тут же полезла к Саше с глупостями.
Саша ее остановил, отругал и отвел к себе домой, чтобы выращивать и воспитывать. Девицу, впрочем, подобная жизнь мало устраивала, и она отправилась восвояси, а Саша какое-то время плевал только в урны.

24.

Однажды Саша пришел, а его сожительница прямо на подоконнике с каким-то типом, и совершает действия откровенно копулятивного характера. Саша флегматично пошел на кухню пить кефир.
А сожительница потом очень долго ждала от него каких-то вопросов, или хотя бы комментариев, но так и не дождавшись сошла с ума.

25.

У Саши была одна близкая знакомая, которая очень любила бумагу. Она даже работала у Саши в типографии, но из-за перевозбуждения практически ничего не делала, и Саше пришлось ее уволить.
Но еще очень долго она приходила к Саше в гости и обматывала его туалетной бумагой, приводя себя этим в сладчайшее исступление.
В конце концов Саше это надоело и он оставил ее у Яна Петровича. Чем они там занимались не знаю, известно только, что разного хлама там хватает и девица эта быстро поменяла ориентацию своих пристрастий.

26.

Однажды Саша влюбился в продавщицу. Она продавала лампы и как-то очень незаметно перебралась жить к Саше. Когда у нее уезжали родители, то влюбленные шли к ней, на диван. Саша неожиданно для себя стал каким-то окрыленным и робким, и заботился о ней, и старался делать ей приятно, и скучал когда ее не было рядом. Они часто сидели в парке и держались за руки, ели мороженое и покупали воздушные шары. Они ходили в кино и катались на лодке, а зимой играли в снежки.
Но эта продавщица неожиданно ушла от Саши. А он страдал, и долгими осенними вечерами сидел на дереве, напротив ее окон и в недоумении ждал… А она вышла замуж.
Свадьбу гуляли в столовой, на 160 человек. Там было серо и грязно, и вся посуда имела специфический маслянистый налет, и брачный союз, скрепленный этим столовским жиром, просуществовал недолго.

27.

Если бы Саша был сковородкой, то это была бы очень редкая и дорогая сковородка черного цвета, большая, с тефлоновым покрытием и ручкой из какого-то сплава с благородной матовостью и без всяких излишеств.
Если бы Саша был тарелкой, то это была бы пиала из матового стекла какого-нибудь необычного и пронзительного яркого цвета, например красного или салатового.
Если бы Саша был частью домашней утвари, то он был бы мягким теплым покрывалом, приятного темного цвета.
Если бы Саша был одеждой, то он был бы нежнейшим, изысканнейшим поясом для чулок — невидимый в повседневной жизни, и дух захватывающее прекрасное откровение при близком знакомстве.
Если бы Саша был растением, то это было бы вечно зеленое дерево с мягкими крупными листьями — высокое, с гладким крепким стволом.
Если бы Саша был музыкальным инструментом, то он был бы синтезатором — вроде и не инструмент, а играет как бубен и как рояль, и как целый оркестр.
Если бы Саша был пейзажем, то это было бы одно море да небо — две бесконечности, плюс бесконечная игра света и цвета, и облака, и блики — и все это постоянно меняющееся, никогда не такое, каким было раньше, и в то же время вечное.

28.

Ну вы только представьте себе такое безобразие: на Оболони, в белом панельном доме, круглые сутки пролеживал на кровати наш Саша. На работу ходил раз в неделю (да и то, только, для того чтобы деньги забрать). И вот так прямо, не меняя простыни, принимал у себя разнообразных по темпераменту, но одинаково юных студенток Киевской консерватории. А они все частили к нему, семенили своими тоненькими ножками и приходили часто такими милыми стайками, эдакими цветастыми, глазастыми и надушенными пучечками. А Саша, этот, не хватает наглости написать какой именно Саша, в буквальном смысле насаживал и натягивал их — всех сразу и в порядке живой очереди, и они уходили — довольные и щебечущие — чтобы совсем скоро прийти к нему вновь.
А Саша лежал в блаженстве среди смятых и теплых простыней, и голубые глаза его смотрели с лукавинкой, и той парадоксально искренней добротой, которая и подкупала юных одухотворенных институток и заставляла их всех верить неизвестно во что…

29.

Морозным снежным вечерком, Саша увязая по колено в снегу, шел через бучанские огороды по направлению к лесу. Рядом с ним, путаясь в шубе и все время спотыкаясь, шла какая-то женщина, которая в гостях у Кулаковой сказала: «Давай пойдем погуляем!».
Достигнув леса, она с исконно русским драматизмом скинула шубу и с лихвой повалив Сашу в сугроб, стала покрывать его лицо горячими поцелуями. Потом, в кромешной тьме, обжигаясь холодом и задыхаясь от страсти, они кое как разобрались со своими одеждами и в какой-то неестественной, искривленной позе овладели друг другом.
И вспомнилась Саше типичная японская эротическая гравюра — где точно так же, сквозь множество одеяний, складочки и драпировки, с отрешенно умиротворенными лицами творится совокупление. А снег, зимняя лесная глушь, словно тушью намалеванные на индиговом небе дерева, шубы и рейтузы — это, так сказать, наша, российская интерпретация.

30.

Шли как-то Саша с Яном Петровичем по улице. Это была очень тихая и очень темная улица, и Ян Петрович шел медленнее, чем обычно, с заинтересованным видом осматривая всякие укромные уголки и мусорники. А Саша, напротив, шел быстрее и как-то напряженнее.
И вот они увидели почти целый, бежевого цвета футляр от контрабаса, прислоненный к обшарпанной стене какого-то расселенного дома. Саша почуяв опасность, и как бы уже примерив вес этой исполинской штуковины на свои плечи, тут же стал кричать и размахивать руками, и даже плюнул (от чего с диким грохотом завалилась секция близстоящего забора). Но Ян Петрович был неумолим и настойчив, так что футляр пришлось забрать.
Потом оказалось, что разместить его у Яна Петровича негде, и всяческими хитроумными и окольными путями, футляр от контрабаса перекочевал к Саше домой. Саша так расстроился, что даже забыл в этот вечер организовать для себя какие-то гости, и лежал он на своем диване, смотрел на футляр для контрабаса, и думал всякие нехорошие мысли.
И тут из футляра выглянула заспанная, но очень красивая и совершенно голая девушка, студентка консерватории, по ее словам «объевшаяся плодами богемной жизни».
Что было потом — писать не буду, но Саша остался доволен, а Яну Петровичу было завидно.

31.

С натужным урчанием автобус подкатился к остановке, ухнув, остановился, с лязгом открылась дверь, и жмурясь от пыли оттуда вышла Элеонора. Даже не вышла, а как-то вывалилась, потому что две тяжелые сумки очень мешали, и в ее хрупких руках были как уродливые балласты, тянущие вниз. С рывком автобус укатил восвояси, а Элеонора осталась стоять на остановке, с удрученным видом озираясь по сторонам.
С одной стороны дороги был лес, а с другой небольшой овражек, поросший высокой травой и поле, засеянное чем-то сухим и коричневым, и лишь на горизонте, словно мираж в пустыне угадывались очертания сельских домов и водокачки. Впереди дорога делала плавный изгиб и скрывалась за лесом, а с другой тянулась и петляла вдоль бесконечных полей, где-то вдалеке разделенных жиденькой посадкой. Сама остановка представляла из себя покореженную лавку и навес неопределенного цвета с названием села из кривых проржавевших букв, выставленных по переднему краю.
Была какая-то отрешенная летняя тишина — и никого вокруг.
Тяжело вздохнув, Элеонора устало плелась по пыльным незаасфальтированым улицам, переступая коровьи кучи и шикая на куриц и никто, казалось, не обращал на нее совершенно никакого внимания. Пара бабушек на лавочках возле трухлявого колодца сообщили ей, что сельклуб находится возле церкви, а до церкви идти еще минут 30.
Едва передвигая ноги, Элеонора зашла в старинное каменное здание с потрескавшейся штукатуркой, и бросив на пороге свои сумки тут же села на лавочку у входа. Слава Богу, директор был там. Добродушный, слегка навеселе, он напоил ее чаем из электрического самовара и объяснил, что к работе она может приступать завтра.
Элеонору поселили прямо в здании клуба — со двора был еще один вход. Крошечная кухонька с газовой плитой и очень грязным столом с банками и две комнаты, одна из которых предназначалась ей. В комнате страшно скрипели половицы, высокое пыльное окно было завешено куском тюля. Большая металлическая кровать застлана стареньким покрывалом. Еще был письменный стол с темно-коричневой поцарапанной столешницей в крошках и шелухе от семечек, и напольная вешалка для одежды — круглая и какая-то кривая.
Элеонору прислали сюда из города, чтобы она художественно расписала стены сельклуба. Это было ее первое рабочее задание, и она провела немало ночей, наполненных тревожным ожиданием и предвкушением новой ответственности и чего-то прекрасного: чего-то, чего в этом забытом Богом селе не было и в помине, как и намека на реальную потребность в ее творчестве.
Потратив остаток дня на уборку и приготовление ужина, Элеонора вышла на улицу, когда уже было темно. Небо было близко-близко, ярко горели звезды, в воздухе пахло навозом и травами. И тишина, эта чужая, непривычная, с ума сводящая тишина, казалось, сейчас раздавит ее, присовокупись одиночество и безысходность. И она заплакала, сидя на ступеньках своего нового дома, и горячие тяжелые слезы были будто частью этого матового теплого неба.
Утро было ужасным. Первое утро в новом месте и в одиночестве всегда бывает только плохим: и луч солнца, бьющий прямо в лицо, и паутина в углах неуютно высокого потолка, и ощущение чужой кровати — все было каким-то безнадежным, тяжелым.
Весь день она работала, подготавливая стены обшарпанного актового зала, с еще сохранившейся царской лепкой на сером потолке.
Вечер принес облегчение лишь осознанием, что один день уже прожит. И опять эта прохлада, и ветерок ласково шуршащий высокой травой во дворе, и мерцающие звезды. Элеонора не хотела вообще выходить, но деревянный сортир был в самом конце яблочного садика, поэтому вечерняя прогулка была неизбежной.
Чтобы не налетали комары, в комнате она старалась свет вообще не зажигать, и найдя наощупь свою кровать, Элеонора тут же забылась тяжелым сном.
Это был очень чувственный сон, такой, после которого ходишь в состоянии грустной мечтательности. Ей снилось, как к ней сзади прижимается мужчина, как его теплые руки ползают по ее телу, как его нога протискивается между ее ног. Она проснулась с этим чувством, когда комната была еще золотисто-розовой и сквозь распахнутое окно пахло влагой и утром.
Кто-то лежал в ее кровати. Кто-то голый и большой, теплый и приятно упругий, и было в его присутствии что-то невозможно естественное, его руки уютно обнимали ее за грудь, и низом спины Элеонора чувствовала его наготу.
Проще всего было бы сейчас закричать, устроить сцену, отстоять свои права и… неизвестно что будет потом. В этом селе к ней испытывают лишь приправленную равнодушием неприязнь и скандал в любом случае обратится против нее. Элеонора лежала без движения, боясь даже дышать, и мысли ее крутились словно пестрая карусель.
Потом мужчина проснулся, заелозил руками по ее телу, задрав ночную рубашку почти к самым подмышкам и одним сонным и в тоже время очень уверенным движением развернул к себе и забрался сверху, и происходящее было таким естественным… как это утро, как белые стены и солнечные блики, как далекий лай собак и петушиные крики, как шелест листвы.
После, ее голова очутилась у него на плече и лишь краем глаза Элеонора могла рассматривать очень мужественное лицо, смуглое, четко очерченное, с легкой щетиной.
«Доброе утро», — наконец сказала она дрожащим голосом.
Мужчину звали Сашей.
С откровенным ужасом он смотрел на совершенно незнакомые стены, на женскую одежду, висящую на кривой напольной вешалке и на русоволосую макушку, тихо посапывающую у него на плече. Судя по прозрачному цвету неба и нежной розовой золотистости, повисшей в воздухе — было еще очень рано.
Вчера они с Яном Петровичем потратили практически целый день на сборы и совершенно бестолковое хождение по рынкам, в поисках каких-то съестных гостинцев. Потом была долгая тряская дорога вдоль живописных лугов и заходящего солнца. Приехали, когда уже было совсем темно; приехали — и сразу за стол. И тут уж все как-то поплыло… Вот только сели, Ян Петрович рядом со своей Галей, хозяйкой дома, а он, Саша, с этой маленького роста, крашеной блондинкой с короткими волосами. Вот точно так же, сверху вниз он смотрел на ее макушку, доливая то ей, то себе из квадратной бутылки. Только у этой женщины — волосы русые и достаточно длинные.
«Доброе утро», — смущенно усмехнувшись ответил Саша и ему очень захотелось рассмотреть лицо той, с кем он оказался в одной постели. Это смутное пробуждение, особое, ни с чем не сравнимое чувство молодого теплого женского тела, запах спящей женщины… Он просто сделал это, не открывая глаз, дыша ею, плавно втекая в реальность. Идеальным вариантом было бы если бы она теперь исчезла, улетучилась как прекрасный сон, как дивное видение, оставшись лишь теплым воспоминанием, отдельным фрагментом в его памяти.
Они лежали молча и не шевелясь. Почему-то Саше было очень неловко и неуютно. Это была очень хорошая женщина, и признаться ей в том, что он ее совершенно не помнит, было бы некорректно и даже жестоко. Ее голова лежала на его плече, она легко обнимала его, их ноги переплелись.
Элеоноре было хорошо. И страшно, что рассмотрев его как следует, она испытает отвращение и разочарование. Что сейчас он сделает что-то, что начисто сотрет первобытную прелесть только что прошедших минут. Но хорошо, ах, как же хорошо было просыпаться!
Он нежно погладил ее. Какое-то особое тепло исходило от этих сильных смуглых рук.
«Хорошо спалось?» — спросил Саша, чувствуя как новая волна возбуждения вот-вот накроет его. Просто тяжесть женского тела, ощущение интриги, эта полная неизвестность — сделали свое дело.
«Да», — тихо-тихо ответила Элеонора.
«Хочешь чего-нибудь?»
«Чего?» — у нее был в этот раз какой-то тонкий, почти испуганный голос. Саша немного смутился.
«Ну воды там… я знаю…»
«Не знаю…»
Саша нежно отстранился от нее и сел, опустив ноги на прохладный пол. Голова, как и подобает в таких ситуациях, немного побаливала, тело ломило и хотелось в туалет. Слава Богу одежда лежала тут же, на полу.
Едва он перестал обнимать ее, Элеонора отвернулась к стене, притворившись, что спит.
На улице было замечательное утро, пели птицы и светило солнце. Сашины штаны тут же промокли от росы, пока он шел по узенькой тропинке через яблочный сад к деревянному сельскому туалету.
Через хлипкий заборчик был виден соседний дом — из красного кирпича, одноэтажный, с просторными сенями. И двор с сараем. И грязный капот темно-серого, до боли знакомого автомобиля. Саша оглянулся на дом, из которого только что вышел и одно единственное воспоминание, словно молния, осветило мрак прошедшего вечера — забор, этот же самый забор между участками и дырка! Поиски туалета и этот забор.
Словно воришка, Саша прокрался на соседскую территорию и скрылся в сенях. Этот дом он уже вспомнил. Рухнув, на специально приготовленную для него кровать. Саша тут же забылся тяжелым похмельным сном.
Вечером они с Яном Петровичем поели щей и до захода солнца выехали обратно в город. Окно в машине было открыто и теплый летний ветер трепал Сашины волосы, он слегка щурился и на его спокойном властном лице была улыбка. Все вокруг было прекрасным — и алое солнце, и луга дивного изумрудного цвета, и кремовое, почти белое небо, и далекие, словно кисточкой нарисованные тополя и водокачка, и шум мотора, и та легкость с какой его слушалась машина — все, абсолютно все было просто прекрасно.

 

Автор Историй Ада Самарка.

Автор фотографий Саша Кривицкий.





Создан 17 окт 2007



  Комментарии       
Имя или Email


При указании email на него будут отправляться ответы
Как имя будет использована первая часть email до @
Сам email нигде не отображается!
Зарегистрируйтесь, чтобы писать под своим ником
Flag Counter